Рейтинг@Mail.ru

На первую страницу  |  «Очерки научной жизни»: оглавление и тексты  |  Аннотация «Очерков» и об авторе  |  Отдельные очерки, выступления  |  Научно-популярные статьи (ссылки)  |  Список публикаций  |  Гостевая

Андрей Николаевич Белозерский (1950)

Г.И. Абелев. Очерки научной жизни.
Часть 1: Выбор пути. Учителя

Глава II (начало)

На дипломе у А.Н. Белозерского
(1949–1950 г.) *

«Шумит, не умолкая,
Память дождь,
И память снег летит
И пасть не может...»

(Д. Самойлов, «Память»)

Чем большую силу и уверенность набирает наш реальный и прагматический мир, чем больше мы можем просчитать и измерить в области научных и человеческих отношений, тем яснее и очевиднее становится значение в нашей жизни того, что не считается и не измеряется, и без чего нет ни человека, ни творчества, ни судьбы.

Чем можно измерить день, начинавшийся с вестибюля Зоологического музея, с обаянием, исходившим от самих стен Университета, от запахов его музея, кафедральных лабораторий, старых аудиторий и коридоров, от лекций Зенкевича и Завадовского, живших в этом невообразимо прекрасном и притягательном мире, куда нам предстояло вступить или остаться у его порога?

Начиная курс органической химии, проф. А.П. Терентьев сказал нам, второкурсникам – «Ну что ж, теперь вы убедились, что любите науку и остается лишь выяснить, пользуетесь ли вы взаимностью». Нельзя было пошутить более горько – все было именно так – со взаимностью было совсем не ясно. Проф. А.П. Терентьев (1946)

На кафедру биохимии растений я пришел поздно, в середине третьего курса. Начался уже большой практикум – по углеводам. Группа была давно сформирована, и возьмут ли меня, зависело от решения Андрея Николаевича. Я не знал тогда, что А.Н. благосклонно относится к мальчикам, даже самым захудалым, – девочки наши были намного лучше – и по отметкам, и по способностям, да и просто смотреть на них было приятней.

Андрей Николаевич сразу стал меня отговаривать – зачем менять кафедру, ведь надо догонять группу, работа на кафедре чисто препаративная, к теоретической биологии, биофизике или митогенетическому излучению отношения не имеет. Надо сказать, что еще на втором курсе (в 1946 г.) мы с Сашей Зотиным (1) организовали кружок биофизики, которым стал руководить профессор химфака Сергей Сергеевич Васильев, физико-химик. Учил он нас серьезно: математике, термодинамике, химической кинетике, организовал семинар и спец-практикум по химической термодинамике. По вечерам мы работали в лаборатории Александра Гавриловича Гурвича в старом ВИЭМе, на краю Москвы, изучали с ним и с Анной Александровной Гурвич теорию биологического поля и начали ставить опыты по митогенетическому излучению.

У кафедры биохимии растений нам удалось (не без сложностей) выпросить комнату на чердаке, бывшую стеклодувную, под лабораторию для кружка, мы сами ее вычистили, подремонтировали – правда, работать в ней так и не пришлось – пришло время расходиться по кафедрам.

Так что у Андрея Николаевича было достаточно оснований для сомнений. В конце концов, он согласился взять меня на кафедру, дав ясно понять, что «все то, чем Вы занимаетесь, хорошо, но здесь главное, чтобы параллельные сходились». И это действительно стало для меня самым главным критерием и в большом, и в малом. Но овладеть этим было совсем не легко. Я стал догонять группу – она кончала вторую задачу – систематический анализ углеводов. И здесь в середине многодневной задачи – при упаривании гидролизата под вакуумом – у меня вылетело дно колбы, и гидролизат ушел в водяную баню. Я снова начал задачу – и снова на том же месте вылетело дно колбы и, уже совсем в отчаянии, я третий раз подошел к тому же месту. Дело было уже вечером, на практикум заглянул А.Н., спросил, как дела. Я пожаловался на неудачи. «Колба плоскодонная? Для вакуума возьмите круглодонную!»

А.Н. как-то по-своему приглядывался к студентам. Не смотрел под руку, не устраивал экзаменов. Но по каким-то очень своим критериям он составлял впечатление о людях и для себя очень четкие и жесткие.

Он внезапно появлялся на практикуме или в комнате дипломников, быстрый, легкий, то ли с полуулыбкой, то ли с какой-то сдерживаемой усмешкой: – «Колба на открытом огне!» – «Покажите осадок!». Он остался у меня в памяти ловкий, быстрый, – с красивыми точными движениями, с какой-то своей хваткой, уверенный хозяин лабораторной стихии. Вот он встряхивает колбу, смотрит осадок на свет. С досадой жалуешься: «Осадок есть, на палочку не наматывается» (речь шла о хромозине, структурном ядерном нуклеопротеиде). «Осадок волокнистый, проделаете все быстрее и на холоду – будет наматываться!»

Я не помню, чтобы А.Н. учил специально, как надо работать, чтобы давал подробные наставления или отчитывал. Но его краткие и абсолютно точные замечания и советы всегда били в точку. Из его замечаний по работе или кратких оценок людей и ситуаций я мог бы составить целый кодекс – я отчасти попытаюсь сделать это дальше. Но прежде, мне хотелось бы рассказать о дипломной работе у А.Н.

К диплому мне было совершенно ясно, что делать его буду только по нуклеопротеидам и только у А.Н. Но время было тяжелое – 1949 г. – и для нуклеопротеидов и для Андрея Николаевича. Только что прошла сессия ВАСХНИЛ, и шло много других кампаний. Нуклеиновые кислоты лучше было не трогать. А.Н. и слышать не хотел о дипломной работе по нуклеопротеидам. Он предложил по бактериальным антигенам. Он думал также и о моем будущем устройстве – остаться на кафедре было абсолютно невозможно – и предложил делать диплом у А.А. Красновского в институте Баха, по фотосинтезу.

Но для меня выбора не было, и был найден компромиссный выход. Кафедра взяла тогда тему государственного значения – изучение биохимии дуба, в связи с начинавшимися посадками полезащитных лесополос. На дубе разрешалось делать все – даже изучать нуклеиновые кислоты. С мешком за спиной и с письмом от академика А.И. Опарина в кармане я отправился в лесхоз «Виноградово» и получил от изумленного начальника свои 20 кг желудей, которые предстояло еще прорастить, а проростки растереть в агатовой ступке и просеять через самое мелкое сито. И ступка и сито выдавались только дипломникам и только самим Белозерским.

Нельзя было выбрать более неудачный объект для подобной работы, но это была не беда. Тема было одобрена, работа пошла, а месяца через три А.Н. принес и отдал мне 300 г зародышей пшеницы уже частично протертых, измельченных и просеянных. Это был настоящий материал! И делать на нем надо было серьезное дело – продолжить классическую работу Мирского и Поллистера по получению хромозина и выяснить, есть ли гистон у растений. А.Н. давно планировал эту работу, но ее постигали неудачи. Сначала, года за 2 до меня, зародыши растирал один студент, но заболел и не смог продолжить работу. Затем за это дело взялась Галя Зайцева, самая способная и энергичная студентка на кафедре, учившаяся курсом раньше, но август 1948 г. остановил и ее работу на той же стадии. Теперь пришла моя очередь тереть в агатовой ступке, и Галя напутствовала меня невеселыми прогнозами: «Три, три, один уже на этом деле свихнулся». Ей хорошо было смеяться – у нее параллельные сходились даже при определении пуринов, которое делалось тогда каким-то немыслимо сложным и ненадежным способом.

Работа по хромозину и гистону была особенно близка и дорога Андрею Николаевичу, т.к. лежала в русле его основных интересов. Мы чаще стали встречаться, больше говорить, иногда он рассказывал мне о своей работе у Кизеля, (2) как он, будучи ассистентом, чуть не ушел от Кизеля в полном отчаянии. А.Н. чувствовал, что Кизель как-то особенно придирчив к нему. Однажды Александр Романович попросил А.Н. показать, как выглядит осадок. А.Н. передал ему стакан, где шло осаждение. Стакан не стоял в кристаллизаторе, не был подстрахован. Кизель устроил А.Н. такой разнос, так объяснил ему всю его профессиональную непригодность, что А.Н. на следующий день пришел к нему, чтобы сказать о своем решении уйти с кафедры и уехать к себе в Ташкент. И тут Кизель сказал А.Н., что он готовит его себе в преемники и поэтому особенно строг к нему. Он считает, что у А.Н. уже почти готова докторская диссертация, и он хочет его иметь профессором кафедры. «Для меня это было полной неожиданностью».

Как-то поздно вечером А.Н. позвал меня в преподавательскую. В высокой темной комнате, за столом, освещенным настольной лампой А.Н. листал солидный том только что полученной книги. Это был 12 том Cold Spring Harbor Symposium (1947), специально посвященный нуклеиновым кислотам и нуклеопротеидам. Том начинался статьей А.Н. Белозерского о нуклеопротеидах растений и бактерий. С грустью подарил мне А.Н. оттиск этой работы, сказал, что мне он пригодится, но просил никому не показывать. Начиналось мировое признание работ А.Н., но время для этого было неподходящее...

Группа дипломников кафедры биохимии растений.
В центре - проф. А.Н. Белозерский, справа - доцент Н.И. Проскуряков. Слева направо: П. Будницкая, М. Суэтина, А. Минина, Г. Абелев, И. Тарханова и сотрудница кафедры Д. Седенко (1950 г.)

В области нуклеиновых кислот назревали большие события, расползалась и рушилась тетрануклеотидная теория, все более ясной становилась специфичность структуры нуклеиновых кислот, их связь с белковым синтезом, с генетическим аппаратом клетки, но главными действующими лицами во всем – в строении ли гена или хромосом, в самовоспроизведении макромолекул или клеточных структур прочно оставались белки. Сейчас просто невозможно себе представить, каким невероятно трудным был поворот в мышлении от белка к нуклеиновым кислотам. Но это началось несколькими годами позже, а пока еще не было найдено главного принципа в этой области, был еще чисто поисковый период. И Андрей Николаевич был человеком этого периода, профессионалом поиска, профессиональным исследователем и этим определялось его отношение и к науке и к людям.

А.Н. относился к тем, кто сам делает науку. В нем, в его суждениях и отношении к экспериментальным данным или литературе была какая-то первичность – первичность исследователя, добывающего факты непосредственно из природы, знающего цену и факту, и удачному решению, и промаху и ошибке. Суждения, подходы, оценки, да и вообще сам стиль Белозерского отличались какой-то особой простотой и здравостью. Общаясь с А.Н., я впервые понял, что наука не терпит зауми, впервые почувствовал здравый смысл в науке – способность видеть вещи в их простоте и очевидности. Оценивая работу, А.Н. видел, что сделано, как сделано, кем сделано, можно ли ей верить и насколько. Когда я в большом возбуждении приносил А.Н. очередную статью о специфичности структуры ДНК и спрашивал, как же теперь быть, А.Н. говорил, что я еще человек молодой, все принимаю на веру, а Чаргафф в области нуклеиновых кислот еще новичок, надо подождать, воспроизведутся ли его данные.

Авторитетом А.Н. пользовался абсолютным. Его одобрительное отношение было высшим критерием, его отрицательное мнение могло перевернуть всю жизнь. Я думаю, что А.Н. знал это и не помню случая, чтобы он неосторожно или недоброжелательно высказал свое мнение, всегда, впрочем, ясное и определенное.

Наука для А.Н. была, прежде всего, людьми, ее делающими. Я не помню, чтобы он когда-нибудь оценивал лабораторию или кафедру по ее штатам или оснащенности – только по тому, кто в ней и как работает.

Вода, газ, стол, аналитические весы и вакуумный насос – было всем необходимым для настоящей работы, а если еще и стеклодув, – то это были просто роскошные условия. На кафедре был один холодильник (только для сотрудников и дипломников), термостат, который выключался на ночь, полуживая центрифуга на 2.000 об/мин. и колориметр сравнения Дюбоска. Всякая работа начиналась с синтеза, перекристаллизации или перегонки реактивов и со стеклодувных дел. Не приходило даже в голову, что какую-то работу нельзя делать потому, что нет условий. Не было места в Москве более бедного, но и более желанного, чем кафедра. На каждую колбу или пипетку, выдаваемую студенту, существовали отдельные расписки, складываемые в коробки из-под «Казбека», которые курил А.Н. Все это строжайше охранялось Любовью Николаевной – самым суровым лаборантом кафедры, но к концу курса нам все-таки удавалось существенно убавить число «закладных».

Людей А.Н. ценил за те сильные стороны, которые в них видел – будь то голова или хорошие руки, или просто сильное желание работать. И он хотел и умел видеть людей с их лучшей стороны. И в этом, я думаю, был секрет его обаяния и доброжелательности, столь хорошо известных всем, имевшим с ним дело.

А.Н. уважал людей. Уважение к людям иного склада, или иных научных взглядов у А.Н. было поразительным. Еще начинающим студентом я работал у замечательного и крайне своеобразного ученого Александра Гавриловича Гурвича – сильнейшего теоретика, морфолога, автора теории биологического поля. Затем у Льва Александровича Зильбера – ярко-романтического исследователя, всегда стремившегося в самые неизведанные области медицины, к решению задач, не имевших решения. Эти ученые, как мне казалось, были во всем противоположны Белозерскому – никогда не отрывавшемуся от прочных фактов, всегда строго последовательному, не выходившему за границы области, где он был абсолютным профессионалом. И всякий раз я удивлялся тому истинному уважению, которое встречал у А.Н. по отношению к этим замечательным людям, совсем иного склада, чем он сам.

Среди наших биохимиков он особенно высоко ценил Я.О. Парнаса и А.Р. Кизеля. Для А.Н. они были абсолютными классиками.

В людях и только в людях А.Н. видел начало и конец всякого дела. Организация, штаты, руководство, концентрация сил, объединение в программы – все это мы узнали позже и не от него. Я думаю, что и создание молекулярного корпуса (3) МГУ с разнообразием его направлений и отсутствием жесткой иерархии – естественный результат научно-организационных взглядов А.Н. Белозерского.

Это взгляды поискового периода в науке, вернее, науки, включающей поиск, как необходимый и наиболее ценный ее элемент. Это время в науке не может окончиться, ибо конец свободно ищущего индивидуального исследователя – это конец научного поиска.

Андрей Николаевич Белозерский

Андрей Николаевич был человеком Университета. Он любил и ценил Университет, который давал широту его взглядам и подходам, и не ограничивал его исследований жестко поставленными задачами.

А.Н. говорил, что ценит Университет за многогранность, за разнообразие направлений и биологических объектов, за то, что главная обязанность здесь готовить студентов, а собственно исследовательская работа ведется полностью по своему усмотрению. Он особенно ценил свои цитогенетические и бактериологические контакты, – первые с Александрой Алексеевной Прокофьевой-Бельговской, вторые с Верой Давыдовной Геккер. К работам, имеющим реальный практический выход, А.Н. относился с полной серьезностью. Он сам консультировал биохимические исследования Института Эпидемиологии и Микробиологии им. Н.Ф. Гамалеи АМН СССР, а на кафедре его дипломники часто работали по выделению и характеристике бактериальных антигенов.

Любой научный институт был оснащен в то время намного лучше Университета – очень тесного, очень бедного, перегруженного учебной работой. И любой институт был бы рад иметь такого ученого и человека, как А.Н. Белозерский. Но А.Н. был университетским ученым и был неотделим от Университета.

А.Н. был оптимистом. Он всегда верил, что работа и честность, в конечном счете, возьмут свое. Он часто повторял: «Работайте, все остальное приложится».

Проходя мимо Ботанического корпуса Старого Университета, так тянет подняться на третий этаж, мимо кафедры «низших» Курсанова, мимо «высших» и геоботаники Мейера, где рядом с Сабининской кафедрой физиологии растений размещались немногие комнаты кафедры биохимии растений. Хочется вдохнуть знакомые старые запахи этих комнат, в которых все начиналось. Но проходишь мимо. Пусть все, что там было, живет вместе с нами, никогда не кончается, а с годами становится лишь ярче и значительней.

Ботанический корпус МГУ. Фото borg2007.livejournal.com/116094.html

Ботанический корпус МГУ им. М.В. Ломоносова. Фото с сайта http://borg2007.livejournal.com/116094.html

Примечания

(*) Написано в 1980 г. к 75-летию А.Н. Белозерского и 15-летию кафедры вирусологии Биофака МГУ.
Опубликовано в журнале «Молекулярная биология» (29, № 6, с. 1436–1440, 1995 г.) к 90-летию А.Н. Белозерского.
Назад

(1) Ныне (1995 г.) проф. А.И. Зотин, зав. лабораторией энергетики развития Института биологии развития АН СССР. Назад

(2) Александр Романович (Робертович) Кизель, заведующий и организатор кафедры биохимии растений МГУ. Автор классической монографии «Химия протоплазмы», 1940. Арестован в 1941 г., погиб в 1942 г. Назад

(3) Ныне Институт физико-химической биологии им. А.Н. Белозерского. Назад

 

Рейтинг@Mail.ru


Хостинг от uCoz